372

строятся отношения  модели текстового блока в качестве фрейма и модели высказывания в качестве слота.

Мы подошли к довольно сложному вопросу о сущности модели высказывания. Проблема в том, признавать ли модель построения высказывания целостной, нерасчлененной моделью, или же предпо­ложить возможность расчлененного образования высказывания (уровневого, ступенчатого образования). Здесь могут помочь данные нейролингвистических исследований. Очень часто в практике афа-зиологии встречаются случаи нарушения механизмов синтаксического развертывания высказывания, при котором больные составляли вы­сказывания из двух, максимум трех элементов: либо подлежащее -сказуемое (агенс - процесс) либо подлежащее - сказуемое - дополне­ние (как правило агенс - процесс - пациенс). Ни о каких сложных син­таксических конструкциях не могло быть и речи. Мы склоняемся к то­му, что модель высказывания предполагает определение основной схемы типа предложения (простое - сложное) и типа рема-тематической связи в грамматическом центре. Все остальное - функ­ция моделей развертывания высказывания, т.е. моделей синтагм. Следовательно, мы склонны относить собственно к функциям моде­лей высказывания лишь функцию глобальной синтаксической страте­гии высказывания и функцию порождения грамматического центра. Совокупность данных моделей составляет синтаксический уровень внутренней формы языка. Модели же синтаксического развертывания высказывания (модели образования синтагматических сочетаний сло­воформ) образуют синтагматический уровень ВФЯ. Обычно лингвисты сводят модели словосочетаний и предложений в один грамматиче­ский уровень. Мы же полагаем, что продуцирование высказываний и продуцирование синтагм в основе своей различные рема-тематические предикативные акты, хотя бы уже в силу того, что предложения (высказывания) - единицы чисто предикативные, а сло­восочетания - номинативные речевые знаки. В ходе предицирования высказывания   эксплицируется   некоторое   когитативное   содержание

373

(мысль, предикат). В синтагматическом же предицировании эксплици­руются актуальные понятия.

В.Адмони в статье "Типология предложения" пишет, что "разли­чие между переходными глаголами с точки зрения обязательности или факультативности их сочетаемости с прямым дополнением непо­средственно связаны с лексической семантикой глаголов. Но из этого отнюдь не следует, что тем самым их свойства остаются лишь в пре­делах лексической системы языка. Именно тот факт, что они создают разный набор реально необходимых членов предложения и тем са­мым ведет к образованию особых логико-грамматических ти­пов предложения, делает их и явлением грамматической структуры языка" (Адмони,1968:242). Это положение говорит о смешивании ав­тором причин и следствий. То, что переходность как грамматическое свойство знака (глагола) влияет на синтаксическое развертывание предложения, вовсе не значит, что именно оно определяет тип (мо­дель) высказывания. Наоборот, избранный тип высказывания заста­вил изъять из системы информационной базы именно такой знак. Приводимые В.Адмони примеры, касаются глаголов "nehmen" ("взять", "брать") и "geben" ("давать"), которые в немецком языке, как и в славянских, являются, во-первых, семантически неполными (со значением "предпринимать некоторое действие" или "создавать пред­посылки для чего-либо"), а, во-вторых, омонимичны, так как есть и семантически полные глаголы со значением "физически овладевать чем-либо" или "физически вручить что-либо кому-либо". Зачастую эти последние омонимичны даже не словам "дать" или "брать", а клиши­рованным словосочетаниям, неразложимым на составные ("дать сло­во", "брать пример", "взять слово" и под.). С точки зрения типа (мо­дели) высказывания построения "он взял слово" и "он выступил" ни­чем не отличаются, т.к. налицо двучленная рема-тематическая струк­тура, с ремой, выраженной в первом случае клишированным сочета­нием, а во втором - глаголом. Мы настаиваем на том, что именно мо-

374

дель построения высказывания определяет выбор тех или иных зна­ков из ИБЯ и тех или иных моделей развертывания, а не наоборот.

Высказанное положение можно проиллюстрировать на примере симиляров "ходить", "ходьба" и "хождение". Выбор симиляра всецело зависит от синтаксической позиции (от актантной функции), поскольку только необходимость подчеркнуть то или иное свойство действия может заставить использовать в качестве подлежащего отглагольное существительное. Кроме того, именно перемена точки зрения (аспек­та модальности) порождает возникновение отглагольных процессу­альных имен, типа "хождение" или отадъективных качественных имен, типа "белизна" (подробнее об этом см. Лещак, 1991). Очевидно, что именно актантная позиция подлежащего или дополнения была одним из мотивов возникновения подобных знаков. То же касается появления слов вроде "красиво" или "золотой", мотив образования которых также лежит в сфере синтаксических актантных функций. Ко­нечно, нельзя однозначно приписывать синтаксическим моделям функций порождения знаков. Они всего лишь мотивируют выбор зна­ков для главных актантных позиций в грамматическом центре и час­тично мотивируют выбор моделей синтаксического развертывания (моделей построения словосочетаний).

Прямая связь модели высказывания (модели образования грам­матического центра высказывания) с моделями словоформ в обход моделей синтаксического развертывания (моделей словосочетаний) доказывается данными афазий. В большинстве случаев переднего аграмматизма при нарушении моделей построения словоформ и со­ответственных моделей выбора больные все же верно грамматически оформляют подлежащее и сказуемое, чего нельзя обнаружить в сло­воформах знаков, замещающих остальные актантные функции в вы­сказывании. Эти словоформы либо неуместны, либо случайно угада­ны. Чаще всего для существительного это форма именительного па­дежа единственного числа, являющаяся наиболее употребимой. Сле­довательно, ее модель доминирует в парадигме моделей словоформ.

375

То,что модели построения высказывания и модели словоформ взаимосвязаны, вовсе не значит, что модели более высокого уровня не могут непосредственно, минуя модели высказывания, влиять на модели построения словоформ. Так, в выступлении Е.Звягильского на сессии украинского Верховного Совета прозвучало: "Я, как испол­няющий обязанности премьер-министра, видим эти трудности и стре­мимся к их преодолению". Налицо воздействие модели оценки ситуа­ции и порождения официально-делового текста, исключающей персо­нификацию субъекта на выбор словоформ однородных сказуемых. Дистантность подлежащего и сказуемого, а также приложение "ис­полняющий обязанности премьер-министра" актуализировали уста­новку на имперсонифицированное официально-письменное множест­венное число, вроде "мы рассмотрели вашу просьбу", "мы будем иметь в виду", "мы рады приветствовать" и т.д. Все это внесло кор­рективы в построение словоформ глаголов-сказуемых. Нечто подоб­ное, но на уровне модели развертывания высказывания, наблюдается в следующем примере из телепередачи: "Мы живем в тяжелое пери­од, когда...". Так же, как в предыдущем случае при развертывании в качестве обстоятельства времени было избрано клише "в тяжелое время", но установка на официальность ситуации, ложно понимаемая официозность интервью заставили выступающую по телевидению во­обще заменить знак "время" на "период", который был включен уже в процессе коррекции высказывания. Прилагательное ко времени опи­санной замены уже было произнесено.

Все это говорит о сравнительной свободе механизмов образова­ния речевых единиц друг от друга и о возможности воздействия мо­делей одного уровня на другие минуя непосредственно соседствую­щие в иерархии внутренней формы. Алгоритмизм построения речево­го произведения, при этом, ни в коем случае не должен пониматься буквально. Говоря о модельной заданности речепроизводства, мы имеем в виду механику процесса, а не сам процесс. Основная роль при конкретной речевой деятельности все равно остается за интен-

376

цией. Очевидно, следование интенции осуществляется посредством механизмов контроля за соблюдением избранной синтаксической стратегии. Ни одна из моделей не включает в себя обязательных ус­тановок на использование моделей следующего (низшего) уровня. Модель текста жестко не регламентирует выбора модели дискурса, а эта последняя не вынуждает сама по себе избирать именно такую, а не какую-либо иную модель высказывания. Модель высказывания же не включает обязательных установок на развертывание. В противном случае мы столкнулись бы с двумя непреодолимыми сложностями па­радоксального характера. Во-первых, количество синтаксических мо­делей языка исчислялось бы бесконечностью, ибо каждый новый слу­чай синтаксического развертывания означал бы появление новой мо­дели, что уже само по себе дискредитирует понятие модели. Во-вторых, знания синтаксических возможностей того или иного языка необходимо предполагало бы знание всех возможных высказываний (во всех их ответвлениях, распространениях, осложнениях и модифи­кациях). Это приведет нас к хомскианскому списку (но в более при­чудливой форме, поскольку речь пойдет о списке поверхностных структур) и мы будем вынуждены признать воспроизводимость выска­зываний. Подобный парадокс вполне характерен для описательно-феноменалистских теорий, которые видят свою задачу в том, чтобы дать тщательное описание фактов, а не объяснить причины и меха­низмы их появления. Способность к варьированию в пределах одной и той же модели порождения высказывания практически не вызывает сомнений и у Адмони (См.Адмони, 1968:252). Но и в этом случае вто­ростепенные члены предложения делятся на "необходимые" и "сво­бодные". Мы же полагаем, что все члены предложения кроме глав­ных, заданных моделью высказывания, свободны в том смысле, что их появление всецело зависит от выбора говорящим стратегии раз­вертывания высказывания согласно своей интенции. К тому же выво­ду приходит и В.Адмони: "Нет ни одного аспекта предложения, в ко­тором выбор форм и типов не зависел бы так или иначе от вмеша-

377

тельства говорящего. В этом смысле весь строй предложения субъек­тивен" (Там же:270).

Необходимо отметить, что модели высказывания, соотносясь ме­жду собой в парадигматическом отношении (модели простых/сложных высказываний, модели сложных высказываний с сочинительной / под­чинительной связью, модели дву- / односоставных высказываний и т.д.), вместе с тем структурно дистрибуируются по признаку отнесен­ности к той или иной модели текста и модели речевой ситуации. Так, устно-обиходные модели - это, в основном, модели простых неполных высказываний, а модели письменно-литературной речи - модели сложных и простых двусоставных высказываний. Следовательно, и модели высказываний, и модели синтаксического развертывания об­разуют упорядоченную парадигматическую структуру во внутренней форме языка. Естественно, для определения конкретной модели вы­сказывания или модели его развертывания, которые будут использо­ваны в данном речевом акте, необходимо наличие соответствующих моделей выбора (моделей речевой деятельности) .

Нам представляются весьма плодотворными попытки некоторых исследователей соотнести в филогенетическом отношении модели развертывания простого высказывания и модели развертывания сложного (особенно, сложноподчиненного высказывания). При всем отличии синтаксических отношений между актантными функциями в простом высказывании и функциями частей высказывания в сложной конструкции, трудно отрицать принципиальный параллелизм между изъяснительной связью и отношением между единицами с функциями процесса и объекта или инструмента, между определительной связью и отношением функций субъекта/объекта и определения, а также ме­жду обстоятельственной связью и отношением между функциями процесса и его характеризации. Точно так же явный параллелизм просматривается между актантными функциями развертывания вы­сказывания и типами отношений в синтагме: дополнение - связь управления,  определение -  связь согласования  и  обстоятельство -

378

связь примыкания. Конечно, нельзя абсолютизировать эти параллели в функциональном отношении, однако нельзя их и не учитывать, го­воря о формировании моделей развертывания высказывания на базе моделей синтагмы или моделей развертывания сложного высказыва­ния на базе моделей развертывания простого высказывания. Подоб­ное видение схемы синтаксирования находим у целого ряда исследо­вателей. В первую очередь следует назвать Херберта и Ив Кларков (Clark,1977). Кроме того, что у Кларков явно разделены модели вы­сказывания и синтаксического развертывания, у них же встречаем признание первичности моделей построения текстовых блоков в от­ношении моделей высказывания.

Несомненный методологический интерес представляет и отноше­ние между главными функциями в грамматическом центре. Роли под­лежащего и сказуемого в грамматическом центре неравноценны. Имя-подлежащее (в том числе инфинитив - семантически наиболее близ­кая к имени форма глагола) выполняет роль формальной темы в грамматическом центре, тем не менее эта актантная функция не яв­ляется обязательной. И дело здесь не в том, что подлежащее часто опускается в моделях устного синтаксирования. Показательно то, что, во-первых, сказуемое является обязательным элементом граммати­ческого центра, а подлежащее может принципиально отсутствовать, а во-вторых - именно сказуемое выражает предикативность, основную синтаксическую характеристику высказывания, отличающую его от синтагмы. Кроме этого, именно вокруг сказуемого группируются все остальные функциональные составные высказывания. Эти положения требуют обоснования.

Первое положение может быть оспорено лишь фактом наличия так называемых "номинативных" высказываний. Однако, достаточно взглянуть на эту модель высказывания с функциональной стороны и обнаружится, что временные разновидности модели обязательно включают в себя глагол "быть": "И был вечер, и было утро". Так что наименование "номинативное высказывание" или "назывное высказы-

379

вание" вполне употребимо в функциональном смысле, а не в смысле отсутствия сказуемого, которое в одном из вариантов модели может опускаться. Семантическая ядерность сказуемого не является сугубо индо-европейским свойством (См. Лыскова,1990:46).

Что касается второго положения, то оно самым непосредствен­ным образом связано с первым. Обязательность присутствия сказуе­мого и факультативность (в плане функциональной экспликации) под­лежащего естественно наводят на мысль, что в основе такого состоя­ния лежат далеко не количественные факторы. Достаточно сравнить функционально-семантическую нагруженность синтагм и высказыва­ний, чтобы убедиться, что самое элементарное высказывание, в от­личие от самого усложненного словосочетания, все же не номинирует предмет или явление, но дает ему модально-предикативную оценку, т.е., выражает определенную мысль. Здесь имеет смысл вспомнить мнение Уоллеса Чейфа, который совершенно верно полагал, что в процессе предикации "центральным является глагол, а сопровож­дающие существительные или существительное находятся на его пе­риферии" (Чейф,1975:115-116). В то же время, в языковой системе центральное место занимает существительное, вокруг которого груп­пируются все остальные части речи. В информационной базе языка все слова (как знаки) в силу субстанциональности, предметности на­шего мышления так или иначе характеризуют имена существитель­ные. Опредмечивание понятий любого типа делает существительные всеобъемлющей знаковой единицей. В речевой же деятельности та­кую глобальную функцию центра структуры выполняет глагол. Доста­точно сравнить возможности синтаксического развертывания от под­лежащего и от сказуемого. В первом случае возможна только одна актантная функция (причем, однотипная)- функция определения. При этом она распространяется в основном на имена существительные в роли подлежащего. Что же касается сказуемого (причеи и в ипостаси глагола, и в ипостаси категории состояния), то у этой функции гораз­до   более   широкие   возможности   распространения   грамматического

380

центра. Это и распространение по линии дополнения, и по линии це­лого набора обстоятельств. Но нельзя утверждать, что высказывание на глубинном уровне формируется исключительно одним предикатом (глаголом, категорией состояния) без участия подлежащего. Наибо­лее сложный случай - глагольные односоставные высказывания. Со­вершенно можно согласиться с Н.Лысковой, что "в односоставном предложении главный член предложения вызывает представление и о предикате, и о субъекте" (Лыскова,1990:45). В таких предложениях сказуемое оформляется с учетом присутствия "мнимого" субъекта. Так или иначе главный член односоставного предложения восходит к некоторому лицу, числу или роду (как правило среднему, что подчер­кивает имперсональность, абстрактность "мнимого" субъекта, носите­ля процессуального свойства, выраженного глаголом).

Однако, разграничение функций имени и глагола - результат дли­тельного эволюционного пути. И ошибочно было бы приписывать древним языкам (или предшествующим состояниям языков) свойства чисто современные. Так, совершенно неверным представляется предположение о первичности имен, что ведет к "возможности рас­сматривать первые суждения и первые высказывания как именные предложения" (Кубрякова,1978:38). Равно как ошибочно само теоре­тическое положение, из которого проистекает подобный вывод: "Лег­шие в основу формирующихся частей речи общие категории были близки самой "физике мира" и совпадали с категориями натуральной логики познания мира" (Там же,26). Элементарное наблюдение за ис­торическими изменениями в системе славянских языков показывают, что славянские языки на праславянском и праиндоевропейском этапе обладали несколько иной системой частей речи, нежели в настоящем. Любой историк языка знает, что семантика (как когнитивная, так и грамматическая) имен и глаголов на раннем этапе практически не дифференцировалась, что прилагательные, числительные и наречия появились гораздо позже имен существительных и глаголов (в их со­временном смысле). Это свидетельствует в пользу развития и мути-

381

рования "натуральной логики познания мира", т.е. обыденно-мифологического мышления. Поэтому, современное состояние грам­матики несомненно может считаться продуктом развития этого типа мышления, но ни в коем случае не может напрямую соотноситься с "самой физикой мира", которая находит свое отображение в сознании человека, но в преломлении его сенсорных, эмотивно-волевых и соб­ственно мыслительных потенций. Эта "физика" по разному отобража­лась в психике людей на разных этапах эволюции и не однажды еще претерпит изменение в сознании человека в будущем, что несомнен­но найдет свое выражение в языке. Что же касается первичных вы­сказываний, то, скорее всего, они не были ни собственно именными, ни собственно глагольными. Это были некоторые "слова-предложения". Эта мысль не нова. Аналогичные мысли встречаем и у А.Потебни, и у других ученых, в частности, у Вилема Матезиуса: "На самых ранних стадиях развития, которые мы можем воссоздать лишь в своем воображении, отдельные высказывания были, по-видимому, нерасчлененными образованиями, где называние совпадало с пред­ложением" (Mathesius,1982:95). Об этом же, но в отношении ранних стадий онтогенеза писал А..Лурия (См.Лурия,1979:32-33).

Развертывание высказываний не ограничивается синтагматиче­ским распространением подлежащего и сказуемого или главного чле­на односоставного высказывания, но включает в себя и распростра­нение всех компонентов высказывания, которые требуют такого раз­вертывания. Мы принципиально не различаем модели синтаксическо­го развертывания высказывания и модели построения синтагм, так как это единые по своей функции содержательные алгоритмы. Их за­дача - образовать полупредикативные (синтагматические) конструк­ции. Сами по себе, вне высказываний, словосочетания не существу­ют. Так называемый "словарный вариант" является анормальным и представляет собой скорее лингвистический конструкт, чем реальную речевую единицу. С другой стороны, выделяемые в высказывании второстепенные члены также не существуют изолированно от грам-

382

матического центра и друг от друга. Стратегия синтаксического раз­вертывания, как нам кажется, находится в прямой зависимости от близости синтаксической актантной функции к грамматическому ядру высказывания. Иначе говоря, прежде всего подвергаются разверты­ванию сказуемое и подлежащее, а уже затем второстепенные члены. Последовательность развертывания зависит одновременно от обоих факторов: знакового и модельного.

Показателен следующий пример речевого сбоя синтаксического развертывания высказывания в устной украинской речи: "Треба нагріти кастрюлю великої води" (вм. "велику кастрюлю води"). Син­тагма "кастрюля води" была образована в режиме замещения знако­вой функции, где знак "кастрюля" использован в качестве квантифи­катора (количественного понятия). Естественно, что такая синтагма носит максимально номинативный характер, поскольку обозначает единое понятие "вода в объеме одной кастрюли". Словосочетание "кастрюлю води" было образовано одновременно вследствие реали­зации вышеуказанной знаковой функции и вследствие синтаксическо­го развертывания грамматического центра "треба нагрiти". Поэтому его словоформенное оформление осуществилось прежде, чем про­изошло синтаксическое развертывание дополнения "кастрюлю во-ды"(в функционально-семантическом отношении данное словосочета­ние реализует единую синтаксическую функцию). В условиях ослаб­ленного контроля со стороны моделей речевой деятельности, каким вообще характеризуется устное обыденно-мифологическое речепро­изводство, оказалось, что синтаксическое развертывание этого до­полнения согласованным определением, призванным эксплицировать модальную атрибутивную характеризацию понятия "вода в объеме кастрюли" признаком "большое количество, много", заставило избрать языковой знак "ВЕЛИКИЙ", но опережающее построение словосочета­ния "кастрюлю води" обусловило неверную стратегию реализации указанного синтаксического развертывания. Поэтому, при образова­нии словоформы на основе знака "ВЕЛИКИЙ" была избрана модель

383

согласования со словоформой "води", а не со словоформой "кастрю­лю", как это должно было бы произойти. Отсюда и форма родительно­го падежа "великої" вместо ожидаемой "велику". То же подтверждает и препозитивное использование прилагательного при форме "води", хотя ожидалось его препозитивное использование при форме "каст­рюлю".

Выводов из рассмотренного примера можно сделать сразу не­сколько. Во-первых, процесс речепроизводства действительно прохо­дит стадию внутреннего синтаксирования, где одновременно могут быть задействованы несколько однофункциональных (синонимичных, "омосемичных" в терминах В.Скалички и В.Матезиуса) моделей и не­сколько синонимичных или симилярных знаков языка. Во-вторых, процесс внутреннего речепроизводства протекает не однонаправлен-но, но допускает "забегание" в реализации одних синтаксических функций и "отставание" других. В третьих, выбор знаков из ИБЯ для реализации слотовых функций и выбор моделей низшего уровня син-таксирования хотя и не вынуждается моделью высшего уровня, но все же задается и управляется ею. Так, модель построения высказы­вания задает выбор как знаков ИБЯ, так и выбор моделей словосоче­тания или моделей словоформы. И, наконец, в-четвертых, все опера­ции выбора языкового знака и выбора всех моделей речепроизводст­ва осуществляется непосредственно моделями речевой деятельности (моделями выбора знаков и выбора моделей). На этом уровне уже включаются механизмы актуализации валентностной семантики зна­ка, непосредственно связанной с теми или иными моделями синтаг­матики (моделями развертывания высказывания), с одной стороны, и с морфологическими моделями (моделями словоизменения), с дру­гой.

В связи с вопросом о механике синтагматической связи может возникнуть чисто теоретическая проблема: как согласуется идея о наличии той или иной семы в семном наборе знака с использованием данного знака  в  синтагматической  связи  с другим  знаком,  номини-

384

рующим понятие, соответствующее данной семе для построения сло­восочетания. Так, признавая наличие в семантике знака "кольцо" се­мы "золотой, из золота" затрудняет понимание семантических отно­шений, возникающих между частями синтагмы "золотое кольцо" или "кольцо из золота", если оставаться при этом на феноменологических позициях. Пребыванием "на феноменологических позициях" мы назы­ваем признание слова некоторым феноменом, обладающим незави­симым от мозга субъекта бытованием в качестве двусторонней еди­ницы. В таком случае любая синтагма оказывается в большей или меньшей степени плеонастичной. Так, например, совершенно плеона-стичными оказываются словосочетания "перо птицы", "ветка дерева", "тонкая игла" и под. Однако, если рассматривать знак как функцио­нальное образование, часть когнитивного понятия, а семы - как следы наиболее устойчивых ассоциативных связей между знаками в систе­ме, эта проблема практически снимается. Актуализация знака пред­полагает, наряду со всем остальным, актуализацию валентностных сем. Что собой представляет актуализация? С точки зрения функцио­нальной методологии это воспроизведение связи между данным зна­ком и тем знаком, следом связи с которым является актуализируемая сема. Экспликация этой связи ведет к появлению в речи синтагмати­чески взаимосвязанных между собой речевых знаков. При этом ак­туализированная валентностная сема просто исключается из семан­тического набора словоформы (из значения словоформы). Поэтому, анализируя семантику словоформы в составе синтагмы, можно с по­зиции функциональной методологии элиминировать из моделируемо­го значения валентностные семы. Они присутствуют в сопряженных с данной словоформой речевых знаках. Семантика словоформы, таким образом, оказывается неравной и неизоморфной семантике языкового знака

Совсем иного рода информация содержится в моделях построе­ния словосочетаний (моделях синтаксического развертывания выска­зывания). Это информация о типовых синтагмах, о грамматических

385

условиях объединения словоформ в речевом отрезке. Как правило, именно потребности в развертывании высказывания диктуют выбор модели словоформы, а зачастую и выбор самого знака, если данное понятие (содержащееся в мыслительной интенции) может выражаться рядом симиляров. Так, в зависимости от модели развертывания вы­сказывания из информационной базы может быть избран глагол, при­частие, деепричастие или процессуальное имя, соотносимые между собой в симилярном отношении.

Ряд исследователей (Fodor,1974; Лурия,1979) выделяют наряду с конкретно-лексической валентностной семантикой в значении слова еще и грамматическую валентностную семантику. А.Лурия пишет об ограниченном количестве "лексических связей" ("валентностей"), ко­торые вводят слова в целое высказывание (См.Лурия,1979:48-49). Это не что иное, как синтагматическая грамматическая информация в языковом знаке, т.е. информация о типе валентностных отношений словоформ данного знака со словоформами других знаков в высказы­вании. Речь идет об информации о тех моделях образования синтагм, с которыми связан данный знак, и которые используются при введе­нии словоформы данного знака в высказывание. Таким образом, мы предполагаем наличие непосредственной коррелятивной связи между валентностной когнитивной семантикой знака и грамматической син­тагматической семантикой. И именно через грамматическую синтаг­матическую информацию осуществляется связь знака с соответст­вующими синтагматическими моделями внутренней формы языка. Скорее всего, с грамматической (внутриформенной) синтагматической семантикой коррелируют не любые валентностные семы. а именно те, которые несут информацию о валентностных каналах.

Т.Ахутина приводит примеры афазий с передним аграмматизмом, которые, по нашему мнению, доказывают необходимость разделения моделей высказывания (примеры с отсутствием глаголов, свидетель­ствующие о невозможности построить грамматический центр по мо­дели высказывания) и моделей синтаксического развертывания (при-

386

мер с нераспространенными конструкциями) (Ахутина,1989:127-156). При этом заместители основных актантных функций (подлежащего и сказуемого) стоят в наиболее употребимых формах (имя - в имени­тельном падеже, глагол - в личных формах настоящего времени).

Очень интересен для нас вывод Ахутиной о трех видах аграмма-тизма (См.Ахутина,1989:155): тяжелый (нарушение моделирования грамматического центра), средний (нарушение синтаксического раз­вертывания) и легкий (нарушение синтаксирования на уровне слово­форм). Он напрямую подтверждает наше вычленение моделей по­строения высказывания, моделей словосочетания и моделей слово­форм. При этом во всех случаях наблюдается строгая зависимость: не работает более высокий по уровню тип модели - не работает низ­ший, что подтверждает функционально-уровневый и дедуктивно на­правленный характер работы внутренней формы языка.

Что касается реализации связи моделей речепроизводства со знаками информационной базы языка, то она осуществляется моде­лями речевой деятельности, которые функционально связывают два типа языковой информации. Во-первых, это синтагматическая (ва-лентностная) информация в языковом знаке, и во-вторых, - модель­ная информация во внутренней форме языка (содержащаяся в соот­ветствующей модели синтаксического развертывания грамматическо­го центра высказывания). Характер этих двух типов информации раз­личен. Информация, содержащаяся в знаке касается характера отно­шений между знаками в связи с их семным набором. Так, семный на­бор (семантическая структура) знаков "кольцо" и "золотой" предвидит характеризующую подчиненность знака "золотой" знаку "кольцо" в тематической структуре информационной базы языка. Иными словами уже в самой языковой системе заложены предпосылки выбора прила­гательного "золотой" в качестве определения для синтаксического развертывания подлежащего или дополнения "кольцо". Естественно, сема "золотой", "из золота" не единственная в референтивном наборе знака "кольцо". Поэтому ни в коем случае нельзя считать, что появ-

387

ление именно знака "золотой" или знака "золото" в качестве синтак­сического распространителя знака "кольцо" неизбежно. Причина ак­туализации именно этой семы лежит во внелингвистической сфере, в области интенциального содержания. Именно интенция вынуждает к актуализации той или иной семы, а следовательно к выбору будущего партнера в синтагме - некоторой словоформы.

Последним этапом синтаксического развития речепроизводства является замещение позиций в синтагмах словоформами, образуе­мыми по моделям словоформ. Такое понимание проблемы использо­вания словесного знака в речи не согласуется с предлагаемыми ино­гда схемами, где этот процесс представлен как "выбор слов по фор­ме" (См. Ахутина,1989; Залевская,1990), которому предшествовал "выбор слов по значению". Теория "выбора по форме" оставляет не­решенными целый ряд сложных вопросов чисто методологического характера. Прежде всего это специфика хранения и использования знака, его структуры. В частности, хранятся ли формы слова как от­дельные единицы или же как одна единая единица, и что собой пред­ставляют отношения содержания и формы слова? Как уже выше гово­рилось, структурно-функциональная методология семиотики трактует языковой знак как информацию, т.е. как всецело семантическую еди­ницу нелинейного характера. Таким образом в этой гипотезе знака нет места линейным формам (словоформам), которые выносятся в область речевых произведений. При этом процесс употребления сло­весного знака в качестве речевой единицы (словоформы) приобрета­ет характер перекодирования единого системного образования (язы­кового знака) в линейную рема-тематическую соположенную цепочку морфов, сопряженную с актуализированным словесным значением. Поэтому столь важное место в теории структурно-функциональной лингвистики отводится наряду с системой знаков (ИБЯ) системе функциональных моделей речепроизводства и знакообразования (ВФЯ). Поэтому же мы представляем себе в качестве нейропсихофи-зиологического   механизма   словоупотребления   не   "выбор   слов   по

388

форме", но образование речевого знака по модели образования сло­воформы на основе языкового знака. Грамматическая (морфологиче­ская) семантика языкового знака, т.е. информация о речепроизводст-венных возможностях знака - есть не что иное, как информация о со­ответствующих моделях образования словоформ, с которыми данный знак ассоциативно связан. Потеря такой функциональной связи чре­вата утратой языковым знаком того или иного морфологического зна­чения, в том числе и категориального (как это, например, произошло со славянским инфинитивом, утратившим свои именные морфологи­ческие свойства или с l-овым причастием в восточнославянских язы­ках, утратившим свои причастные характеристики; сюда же можно от­нести потерю ряда морфологических свойств формами языковых зна­ков, использовавшихся в словопроизводстве способом трансформа­ции, транспозиции или сложения, например, утрату причастных свойств адъективированными причастиями, утрату части морфологи­ческих адъективных характеристик субстантивированными прилага­тельными и конверсированными в наречия качественными прилага­тельными, утрату именных морфологических свойств адвербиализо-ванными или слившимися в наречия, а также конверсированными в прилагательные именами существительными).